Ворот застегнутой под горло рубашки неприятно обжигал натертую до покраснения кожу на шее, и Бенедик то и дело оттягивал воротник в тщетной попытке ослабить затянутую удавку галстука. В шерстяном пиджаке по средине лета он смотрелся нелепо и неуместно, как танцор народного театра, решивший выступить на сцене во время лебединого озера, но другого костюма у Гампа не было, и ему приходилось терпеть удушающую жару, от которой по его спине скатывались липкие капли пота, оставляя въедливые пятна между лопаток и в подмышечной области. Бени не хватало воздуха, и он нервно стучал ногой по идеально вымытому полу больничной палаты. Ублюдочный Томми Палмер обманул его и всунул вместо нормальной курительной травы какую-то дешевую дрянь - наверняка, перемешанную с дерьмом гиппогрифа – чем еще объяснить то, что его отпустило раньше обычного и вместе привычного спокойствия накрыло волной жгучего раздражения и злости, что разрастались все сильнее и стремительнее, пока он сидел у койки матери, с отвращением наблюдая за тем, как она пытается привести себя в порядок, накрашивая толстые бесцветные как у дохлой рыбы губы каким-то огрызком ярко-красной помады. Отвратительный и вульгарный цвет. Бени поспешил опустить голову, уставившись взглядом на кафельную плитку между своими широко расставленными ногами. Он не мог не прийти. Он всегда приходил семнадцатого числа, и она ждала его. Хотя к чему обманывать самого себя? Она ждала отнюдь не его - наверняка, эта придурошная баба даже не помнила, что у нее есть сын - она ждала своего мужа, который давным-давно задирал юбку дохлым волшебницам на небесах. Если Рай вообще существует, и в него пропускают таких мразей, как Уолден Макнейр. Медленно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, Бенедик попытался успокоиться и отвлечься от назойливого зуда на шее, впившись обкусанными ногтями в свои ладони до полукруглых и неровных отметин. Мэделин еще прихорашивалась. Отложив раздавленный о губы кусок помады, она принялась мусолить языком обглодыш черного карандаша, чтобы подвести им глаза. Ее руки дрожали, на жирном лбу от усердия выступила испарина, а в широко распахнутых глазах, в самых их уголках, застыли слезы напряжения. Гампа тошнило от одного только взгляда на собственную мать. Она была омерзительная. Вся. От макушки, покрытой жидкими вьющимися волосами, до своих толстых пальцев, напоминающих сардельки. Мэделин Гамп никогда не была красавицей, и с годами неприглядные черты стали сильнее бросаться в глаза. Возможно, Бени не замечал бы этого, если бы любил ее, как и полагается хорошему сыну любить свою мать. Вот только он не был хорошим сыном, да и эту женщину, старательно взбивающую свои волосы пухлыми пальцами, он едва ли мог назвать своей матерью. Бенедик хотел бы ненавидеть ее по-настоящему, всем своим естеством, но в глубине души - очень глубоко - он еще хранил воспоминания о той Мэделин, что улыбается, печет ему миндальное печенье и качает на руках, когда у него болит ухо. Эти воспоминания с каждым приходом в больницу становились все глуше и бесцветнее. Когда-нибудь они исчезнут окончательно, и когда это случится, возможно, Бени испытает некое облегчение, лишь слегка оттененное грустью.
Поднявшись со стула, приставленного к стене, он подошел к кровати матери ближе. Каждый раз приходя в больницу святого Мунго, он тайне лелеял надежду, что вот сейчас, именно сейчас в пустых глазах Мэделин промелькнет какая-то мысль, и она его вспомнит. Пускай всего на секунду, всего на одно мгновение, но узнает в этом мешковатом, нелепом и абсолютно неподходящем июльской жаре шерстяном костюме своего Бенедика. Да что там. В задницу "своего". Просто Бенедика. Бенедика Гампа. Облокотившись задницей на подоконник и скрестив на груди руки, Бени в упор посмотрел на женщину. Та, наконец-то, перестала накрашиваться и теперь любовалась своим отражением в крошечном зеркальце, захлопнув которое, она посмотрела на него, и сердце с глухим стуком врезалось в грудину. Вот сейчас... Сейчас она его узнает, и он все ей простит. Обхватив пальцами край подоконника и сжав его до побеления костяшек, Бенедик попробовал выдавить из себя подобие улыбки, и Мэделин ответила ему тем же. Она улыбнулась, обнажая свои зубы, передние из которых были перемазаны в губной помаде, а затем протянула к нему свою кисельную руку, словно бы только вылепленную из теста, и кокетливо произнесла, слегка наклоняя голову:
-Как я тебе, Уолден? - не вспомнила. Следовало бы привыкнуть к болезненным уколам разочарования, но за десять лет Бени, так и не сумел. Он только криво улыбнулся в ответ на вопрос матери и неопределенно пожал плечами. - Не слишком ярко? Я не хочу быть похожа на проститутку. - шлюх за свое время Бени повидал, и его мать не была похожа ни на одну из них. Даже самую потасканную. - Ну что ты молчишь, Уолден? - Мэделин выпятила вперед нижнюю губу и часто задышала, отчего ее огромная грудь принялась колыхаться, как бескрайнее море перед штормом. - Тебе не нравится? Я страшная? Я так и знала... - когда его мать начинала реветь, она становилась похожа на кита, выброшенного на берег. Далеко не самое приятное зрелище. Закатив глаза, Бени пересел на край больничной кровати матери и легко похлопал ее по руке.
-Тебе идет. - он произнес это глухо, и каждая сухая буква этой короткой фразы проскрипела на его зубах песком. Но и этого жалкого подобия одобрения было достаточно для того, чтобы Мэделин успокоилась в считанные секунды и расцвела, начав широко улыбаться своим криво накрашенным ртом. - Ты совсем не страшная. - этот спектакль повторялся из встречи в встречу, и Бенедик знал каждую фразу, как свою, так и матери, наизусть, так что смог бы вести диалог за них двоих, но предпочитал молчать, пока не придет его время вставлять свою реплику. Но в этот раз все пошло немного иначе. Возможно, ей поменяли лекарства. Может быть, она наконец-то заметила его отрешенность и замкнутость. А, может, она была просто сумасшедшей, поступки которой лишены логики. Но как бы там ни было, вместо того, чтобы завести разговор о погоде - Мэделин могла часами рассуждать о ней и фантазировать: куда они отправятся летом, хотя лето давно уже наступило - миссис Гамп, поерзав в постели, уселась поудобнее и, обхватив своими влажными ладонями горячие щеки сына, поддалась ему навстречу, впиваясь своими раскрашенными губами в его перекошенный рот отнюдь не материнским поцелуем. Толстый и влажный как слизень язык настойчиво ласкал обветренные губы и терся о зубы в то время, как толстые пальцы с накрашенными в насыщенно зеленый цвет ногтями мяли липкие от проступившей испарины щеки. Это было мерзко! Он бы заплакал, если бы не выплакал все в ту ночь, когда Мэделин со всей пылкостью, на которую только была способна, решила отдать "мужу" супружеский долг. Ему тогда было пятнадцать.
-Больная блядина! – воспоминания накатили пугающей волной. Оттолкнув от себя мать и резко вскочив на ноги, чудом подавляя подступивший к горлу ком рвоты, Бенедик прижал солоноватую от пота ладонь к своим горчащим и одновременно сладковатым от материнской помады губам. - Сука! - сжав кулаки, он что есть силы пнул ногой ножку больничной койки, и его мать содрогнулась вместе с кроватью, беспомощно открыв свой рыбий рот и умоляюще протянув к нему руки. Слова булькали где-то в глубине ее глотки, но она не могла выдавить их из себя, давясь рыданиями. Единственное, что она могла произнести и произносила, как заклинание было его имя. Уолден... Уолден... Уолден... - Я ненавижу тебя! Тупая, блять, ты тварина! - Бенедик горел изнутри. Он уже не понимал жжет ли внутри легкие от выкуренной травы или это корчится в муках его собственная душа. Он ничего не понимал. Совершенно ничего. Кроме того, что желал своей матери смерти. - Когда ты уже сдохнешь?! У меня больше сил нет! Ты все из меня выпила, гребаная извращенка! - его надсадный голос разлетался во все стороны, бился о стены и крошился о них, оседая на пол и плечи перепуганных пациентов и молоденьких медсестричек. - Я хочу, чтобы ты умерла! Умерла! - распахнув пиджак, Бени принялся судорожно искать волшебную палочку в карманах и никак не мог ее найти. Перед глазами все плыло. В носу щипало. А чертова волшебная палочка отказывалась находиться. - Ты мне всю жизнь испортила! Я ненавижу тебя! Умри уже наконец-то!
-Уолден...
-СДОХНИ!

Отредактировано Benedick Gamp (2018-01-29 19:36:20)

Мэделин начала всхлипывать. Сперва она только тихонько подвывала, пока Бенедик сыпал на нее угрозами и обвинениями, выпятив вперед свою пухлую нижнюю губу, а затем крупные градины слез покатились по ее бледному с желтушным оттенком лицу, оставляя за собой влажные и поблескивающие полосы. Миссис Гамп ревела всем своим телом. От трясущейся в такт безмолвному причитанию головы до впившихся в покрывало пальцев. Ее лицо, сморившееся во время рыданий, напоминало Бени жабью морду, и он не испытывал ничего, кроме горчащего в глотке раздражения и обжигающей злости. В детстве он пару раз видел лягушек, которых другие мальчишки забили камнями и палками, и сейчас, стоя перед кроватью матери и неотрывно глядя в ее обрюзгшее, бесформенное лицо, он испытывал мучительную потребность ударить ее кулаком, так что ему приходилось крепче прижимать руки к своим бокам и стискивать зубы так сильно, что гнев и раздражение буквально крошились между ними в соленый песок. Бенедик думал, что сумел, если не простить, то хотя бы забыть о том дне, но сегодняшний поступок матери всколыхнул старые воспоминания, заставив его по новой пережить ту ночь, когда он, вжимаясь спиной в скрипучий матрас старого расправленного дивана, упирался своими ступнями в обнаженные материнские груди и пытался оттолкнуть ее от себя, испытывая при этом не передаваемую гамму эмоций. Злость. Гнев. Обида. Страх. Паника. Омерзение. Отчаяние... Гамп смывал их не менее двух часов, в ванной своей соседки, миссис Сокер, теря бледную кожу жесткой мочалкой до кровавых ссадин и пульсирующих болью царапин. Но сколько бы он не тер свое тело, все равно чувствовал себя грязным. И эта грязь проникала ему под кожу, въедалась в самое нутро, чтобы остаться с ним навсегда.
-Ты все у меня отняла! Все! Жадная, эгоистичная, сука! - теперь уже Мэделин причитала в голос. Она умоляла его успокоиться, тянула к нему свои бледные дряблые руки и кривила нелепо накрашенный яркой помадой рот. Мэделин извинялась, умоляла ее простить, хотя Бени был уверен на все сто и еще двести процентов сверху, что она даже не понимала: за что именно умоляет ее извинить, театрально заламывая руки и надламывая голос истерикой. - Я должен был попасть в Паддлмир Юнайтед, а вместо этого подтираю твою жирную задницу! Когда ты уже будешь довольна?! - его колотило от бессильной ярости, перед глазами все плыло, и единственное, что оставалось все таким же четким - это ярко-красные губы матери, блестящие от ее слюны и проступившей от волнения испарины. - Насколько несчастным я должен быть, чтобы ты наконец-то была счастлива? - Бенедик не прокричал это, а словно бы выдохнул вместе со всем воздухом, что скопился в его грудной клетке. Отчаянно и бессильно. Он уже сомневался в том, что когда-то любил эту женщину. Да и любила ли она его вообще? Или его существования было возможно только лишь как новая форма ее любви к Уолдену Макнейру? - Я! Ненавижу! Тебя! - его голос охрип от крика, но Бени продолжал надрывать глотку, пытаясь перекрыть набирающий громкость плачь матери. Если бы мимо святого Мунго сейчас проходил фермер, то он, наверняка бы, решил, что это не больница, а какая-то скотобойня, где убивают старых коров. А Мэделин Гамп и была коровой. Старой, тупой, обезумевшей коровой, которая ревела до тех пор, пока не начала задыхаться. Запрокинув голову назад, Мэделин принялась жадно заглатывать воздух, размахивая своими руками как двумя огромными крыльями. Жалкое зрелище. Даже если бы у нее были крылья, то они все равно не подняли бы ее тушу в воздух.
-Я спокоен, - дробящий нервозом барабанные перепонки голос отнюдь не был спокойным, но Бенедика это волновало меньше всего. Сведя к переносице брови, отчего между ними залегла неглубокая морщинка, он попробовал скинуть с плеча бесцеремонно опустившуюся на него лапищу, но тщетная попытка передернуть острыми плечами не увенчалась успехам. Длинные тонкие пальцы, напоминающие когтистую птичью лапу, с силой впились в его плечо, заставляя поморщиться и обернуться, задрав голову, чтобы встретиться с не прощенным свидетелем семейной ссоры взглядом. Парень был моложе его, но выше на все сорок, если не пятьдесят сантиметров. Наверняка, мамочка в детстве поила его отборным молоком, а то и вовсе содержала целую молочную ферму. - Отвали, - глядя на - санитара? медбрата? - снизу-вверх, прохрипел Бени сорвавшимся от крика голосом. - Я просто разговариваю со своей матерью. Тебя это не касается. - нырнувшая в карман брюк рука нащупала волшебную палочку, и Бенедик сжал ее, еще не до конца понимая, что он собирается делать. Убить мать и отправиться в Азкабан. Искалечить этого верзилу и провести несколько лет в тюрьме. Или выпустить заклинание в себя, чтобы уже этим вечером лежать в соседней палате и общаться с матерью за завтраками, пуская в тарелку с кашей слюни, которые ее все равно не испортят.
-Уолден, - размазывая по лицу слезы, Мэделин сперва шумно вздохнула, а затем выдохнула, слезая с кровати. Когда она подошла к нему, то Бени неожиданно осознал, что его мать стала еще ниже. Ее глаза раскраснелись, а лицо опухло от рыданий, губы еще подрагивали, а на кончике носа с гипнотическим блеском сверкала сопля. - Уолден, тебе не следует так кричать. У тебя может разболеться голова. - Бенедик смутно припоминал, что его отец частенько мучился от мигренозных болей, срывая свое раздражение на Мэделин. - Я же знаю, что ты это не серьезно. - она протянула к нему руку, и ее пухленькие теплые пальцы сжали его ладонь, и внутри Бени все перевернулось от отвращения. Он чудом сдерживался, чтобы не блевануть. - Ты любишь меня. - она произнесла эта так спокойно и так уверено, что все внутри Бенедика воспротивилось этой наглой лжи. Он не любил ее!
-Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! - выдернув руку и грубо оттолкнув от себя мать, Бени прошмыгнул в узкую щель между боком дылды и дверным косяком, ощутимо проехавшись по нему боком. Когда ему в спину выстрелил истошный рев матери, он бежал по коридору, стягивая с себя промокший от пота и прилипший к спине шерстяной пиджак.

Бенедик задыхался. Летя по больничному коридору, слетая по лестнице и пролетая пролеты между этажами, он чувствовал ту привычную нехватку воздуха, от которой все плывет перед глазами, ресницы становятся мучительно тяжелыми от слез, а в груди болезненно сжимаются легкие. Комкая и без того измятый пиджак в руках, Бени перепрыгивал через ступени, с гулкими ударами отбивая ступни. Он врезался в стены и редкий медицинский персонал, сминая на языке извинения и проклятия. С его перекошенного рта срывалось исключительно сбившееся дыхание, соленое от пота, собирающегося над верхней губой поблескивающими в свете больничных ламп бусин. Гамп почти ничего не видел перед собой, ослепленный собственным отчаяньем и белизной больничных стен. Он бежал, что есть силы. От того верзилы, который, наверняка, был бы не прочь преподать ему парочку уроков вежливости. От матери, которая, скорей всего, еще истошно ревела и надрывалась, захлебываясь слезами и собственным горем. От своего перепуганного, растрепанного и обезумевшего отражения, что следовало за ним по пятам, прыгая по окна и отполированным кафелем стенам. И как его еще не схватили, приняв за умалишенного? Вот действительно загадка тысячелетия. В конце концов, Бенедик бежал от собственного прошлого, которое не желало молчаливо храниться в пыльных коробках подсознания и напоминало о себе болью, разочарованием и ощущением полного одиночества. Ему словно снова было пятнадцать. Бени бежал по лестнице, и каждая секунда бегала отнимала у него несколько месяцев прожитой жизни. Он становился все младше и младше, а воспоминания, которые он пытался похоронить – все острее и отчетливее.
И вот Гамп уже помнил, чем они с матерью ужинали в тот злополучный вечер - она приготовила свою фирменное бобовое рагу в томатном соусе под сыром. На самом деле, ничего фирменного в этом блюде не было - Мэделин покупала готовые бобы в томатной пасте и просто вываливала их на сковородку, щедро закидывая тертым сыром и своей уверенностью в том, что это ее собственное коронное блюдо. Он вдруг вспомнил, что мать в тот день была невероятно внимательна к нему и говорлива, словно наконец-то избавилась от своей хандры, что была ее вечным спутником после смерти отца. Отчетливыми стали даже те мелкие моменты, которые по сути не имели существенной роли - его растянутая зеленая футболка, которую они с Барроу разрисовали несмываемыми красками перед отъездом из Хогвартса, ее выцветший от постоянной стирки халат с огромными пионами, блеклые, изорванные пикси занавески на кухне, радостно-пьяные выкрики соседей за окном в тот самый момент, когда она прижимала его своим весом к кровати... Это было невыносимо. Вцепившись руками в свои взмокшие волосы, Бени выбежал на улицу, пугая выгуливающих во дворе перед больницей пациентов медсестер. Июльский зной облепил его разогретой простыней, и Бенедик жадно задышал, запрокинув голову назад и подставив свое раскрасневшееся лицо безжалостным лучам летнего солнца.
Палмер - говнюк! От его снадобья разрывало голову, а рот заполняло отвратительное чувство, как если бы Бенедик одновременно зажевал старый вонючий носок и пару крысиных хвостов. Ублюдок. Привалившись к одному из деревьев, милостиво раскинувших свои зеленые лапы в стороны, даруя тень, Бени сполз по шершавому стволу на землю, закрывая лицо руками. Его мутило, налившиеся фиолетовым оттенком глаза жгло изнутри, а под кожей все свербело и чесалось, так что хотелось взять острый нож и срезать тонкие полосы собственно кожи одну за другой, пока не удастся избавиться от этого невыносимого чувства. Упершись пульсирующим затылком в ствол дерева, Бенедик часто и поверхностно задышал, пытаясь справиться с подступающей к горлу тошнотой. Херово помогало. А, если быть откровенно честным, то вообще никак не помогало. Похлопав себя по карманам, Бенедик недовольно прицыкнул языком в ответ на отозвавшуюся на поиски пустоту. Ничего. Даже вшивой сигареты. Надо было идти. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из медперсонала вызвал хит-визардов. В таком состоянии от них не убежишь, а аппарация ничем хорошим не закончится. Хотя... Может, оторвавшуюся от него конечность будет ожидать более приятная и счастливая участь? Криво усмехнувшись, Бени поднялся на ноги, те казались ватными, и беспомощно прогибались под весом тела, которое они до этого носили двадцать пять лет. Гадство. Впившись пальцами в кору дерева, Гамп попробовал выпрямиться, но его тут же сложило по пополам, и на зеленую траву под ногами с омерзительным хлюпаньем шлепнулся кусок его отнюдь не привлекательного внутреннего мира. Губы жгло, в горле саднило, а Бенедика вырвало еще пару-тройку раз перед тем, как ему хоть немного полегчало

Отредактировано Benedick Gamp (2018-02-04 08:38:20)

Цепляясь пальцами за шершавые выступы в коре старого дерева, Бени прикрыл глаза и поджал губы, пытаясь удержать остатки недавнего завтрака в своем многострадальном желудке. Его мутило ничуть не меньше, чем после езды на драконьем хвосте. Не самые лучшие воспоминания. Упершись лбом в ствол дерева, Гамп зажмурился, отчего между его бровями залегла неглубокая продольная морщина. Его потерявшие цвет губы, сухие и покрытые каплями желчи, беззвучно подрагивали, пока Бенедик тщетно пытался восстановить сбившееся к чертям душевное равновесие. С каждым разом видеть Мэделин было вся тяжелее и тяжелее. Надежда на то, что рано или поздно ей станет лучше, и она пойдет на поправку, начав вспоминать, крошилась между пальцев, оставляя на них сухой песок сожаления и разочарования. Его мать всегда была такой. Фантазеркой. Глупой мечтательницей. Отвратительной матерью. От кого-то Бени слышал, что все женщины делятся на три типа: женщина-женщина, женщина-жена и женщина-мать. Мэделин Гамп была ярким представителем второго варианта, а ее сын, Бенедик Уолден Гамп - иллюстрацией к тому, во что может перерасти Эдипов комплекс, если мать вовремя не заметит его и не примет должные меры. Всю свою жизнь Бени боролся за внимание матери. В раннем детстве он завоевывал его криком, истериками, слезами и катанием по полу. И это имело хоть какой-то эффект, пока его старик не помер в какой-то пивнушке.
Смерть Уолдена Макнейра вместо того, чтобы сплотить осиротевших жену и сына, разделила их навсегда. И как бы Бенедик ни старался, чтобы привлечь внимание Мэделин и заявить права на причитавшуюся ему по праву рождения материнскую любовь, его затмевала тень Уолдена. С годами тень разрослась настолько сильно, что она не просто стояла между ним и матерью, она начала прорастать в ее глаза и заползать ему под кожу. И это было одной из многих причин, по которым Бени ненавидел своего отца. Он знать не знал, где находится могила Макнейра, и не хотел бы знать, иначе смотрителю кладбища пришлось бы каждый воскресный вечер очищать надгробный камень этого ублюдка, если он вообще есть, от плевков и потушенных о него сигарет.
Вытянув перед собой руки и попытавшись отцепиться от дерева, Бенедик облизал губы и поморщился. Ну и вкус. Сейчас бы Барроу точно отказался с ним целоваться, даже пообещай он ему после этого дать в задницу или нацепить костюм черлидерши Паддлмир Юнайтед. Криво усмехнувшись, Бени медленно открыл глаза. Его ресницы были тяжелыми от скопившихся на них слез. Гадость какая. Продолжая держаться одной рукой за ствол дерева, второй Бени вытер горящие изнутри глаза, пытаясь избавиться от невольно проступивших признаков слабости. Скатываясь по щекам, подбородку слезы оставляли влажные борозды, которые, казалось, прожигали кожу насквозь. Злость отходила. Медленно, но верно отступала, давая место апатии, равнодушию и отчаянному бессилию, от которого хотелось или выть, или лезть в петлю. Он не рассказывал об этом Киту, но почти десять лет назад, сидя в старой, покрытой ржавчиной ванной уже второй час, когда вода остыла, а миссис Сокер перестала предпринимать попытки выманить его шоколадным кексом и гороховым супом с ветчиной, он прижимал к своему виску волшебную палочку и сидел так минуту за минуту, пока его рука не начала дрожать от усталости и напряжения, а бесконечный поток слез наконец-то не иссяк. В ту ночь Бенедик осекся на "авад...", не найдя в себе сил, смелости, а может быть отчаяния, чтобы закончить заклинание. Ему было страшно. Как было страшно в ту ночь, когда отец не вернулся домой, а Мэделин, одержимая страхом и беспокойством, металась из угла в угол не в силах больше слышать плач своего сына и не находя в себе желания его успокоить. Как было страшно в одиннадцать лет на Кингс-Кросс, когда они шли к поезду, и Мэделин была слишком увлечена разглядыванием чужой счастливой жизни, чтобы обратить внимание на нервничавшего Бени. Ему всего-то и было нужно, что парочка поддерживающих слов, но она не была способна даже на это. Его мать была бестолковой, глупой, отвратительной идиоткой, которую Бенедик ненавидел и... Злость и ярость вновь подступили к горлу в ответ на нелепую мысль о том, что в нем еще осталась какая-то любовь к этой женщине, которая погубила его жизнь, лишив шанса на достойное будущее. Из-за Мэделин Гамп у него никогда и ничего не будет хорошо. Он кончит жизнь точно так же, рядом с ней на соседней койке, если только... Не закончит то, что начал десять лет назад.
Выхватив волшебную палочку и сжав ее до побеления костяшек, Бени собрался было воткнуть ее острие в себе в висок, но еще до того, как его губы произнесли заклинание, он рухнул, словно подкошенный на траву. Фиолетовая радужка глаз помутнела и скрылась за сомкнувшимися веками, а из ушей повалил густой зеленоватый дым.

Отредактировано Benedick Gamp (2018-02-24 17:50:16)

Он никогда не умел о себе заботиться, и плохо понимал: как следует заботиться о других. Из далекого детства у Гампа остались смутные воспоминания о нелепых и коротеньких песенках, которые ему напевала Мэделин, прижимая к своей мягкой и пахнущей лавандой груди. Бенедик до сих пор ненавидел запах лаванды. Его мать не умела о нем заботиться, но, по крайней мере, в тех потянутых паутиной воспоминаниях, в которых Бени находил утешение и силы для того, чтобы вновь навестить Мэделин в больнице, она любила его. Именно его, как своего сына, как ребенка, как новый виток ее отношений с Уолденом. И Бенедик никогда не признается в этом, но он берег и ценил каждое из таких воспоминаний, как свое персональное сокровище. Вместо матери о Бени всегда заботился кто-то другой. Сперва это была сердобольная и активная Докота Сокер, в которой было слишком много любви для нее одной. Она тщетно пыталась привить Бени основу ухода не столько за своим телом, сколько за душой и моральными принципами, но все ее старания, если судить по этому печальному итогу, не увенчались успехом. Вместе с миссис Сокер в то же время о Бени заботился и сам Лютный переулок, порой воспринимавшийся населявшими его детьми, как некое живое существо, у которого есть свои любимчики, которым переулок открывает свои самые тайны и удивительные местечки. Так Бенедиком был найден подвал, в котором он и еще несколько мальчишек его возраста учились курить и травили страшные байки, прижавшись друг к другу тощими боками, чтобы не замерзнуть, и чердак, из-за которого они с Фобосом устроили ту идиотскую войну. Какого, Мерлина, он вообще заставлял Селвина засунуть себе в рот чучело голубя? Позднее о нем заботился ублюдок Оуэн. Не известно в какое дерьмо угодил бы Бени и в какой канаве закончил бы свою жизнь, если бы старый браконьер не ухватил его за шкирку и не утащил под крыло, обучив своему ремеслу и основам выживания. Старик Оуэн во многом заменил Гампу отца, но вот только он и сам не шибко-то умел заботиться и не слишком хорошо разбирался в том, что такое хорошо и что такое плохо. И, конечно, на протяжении всех этих лет о нем заботился Барроу. С таким усердием, что порой на следы этой заботы приходилось наносить заживляющие мази. И теперь вот на горизонте его жизни замаячила новая фигура под два метра ростом, желающая тоже привнести немного заботы, о которой Бени, разумеется, не просил.
Бенедик терпеть не мог больницы с пятнадцати лет. Он дико боялся, что, однажды попав за выбеленные стены в объятия пружинной кровати, он уже не сможет отсюда выбраться и будет навсегда похоронен под выстиранными до белизны одеялами и отработанными до автоматизма улыбками медсестер. Больница святого Мунго не ассоциировалась у Гампа с храмом выздоровления - это здание было для него темницей, Азкабаном, попав в который, ты можешь распрощаться с нормальной жизнью, потому что теперь сможешь лишь наблюдать за ней через окно, глядя на мир сквозь пелену дурмана, вызванного очередным лекарственным зельем. Этот страх, порой перерастающий в паническую атаку, вынуждал Бени обходить врачебные кабинеты стороной, терпеть зубную боль и искренне благодарить и восхвалять Адель, которая, пускай и не бескорыстно, но латала его задницу после каждого неудачного рейда. Так что со стороны одного определенного полувеликана было весьма осмотрительно: сперва оглушить Гампа, а только затем предложить ему свою помощь, приняв молчание за утвердительный ответ. Нахмурившись и наморщив нос во сне, Бенедик повернул голову, утыкаясь лицом в сияющую чистоту больничной подушки. Он не проснулся и даже ни разу не предпринял попытку ненароком выпасть из обволакивающей его тишины и умиротворения бесчувствия, пока его несли по лестницам и коридорам больницы, производили все эти изуверские манипуляции, применяемые, конечно же, ему во благо для очищения его организма от дряни, переодевали и укладывали на мирно поскрипывающую пружинами кровать. Возможно виной такой младенческой безмятежности был пережитый стресс, или употребление наркотиков, может, метко выпущенное заклинание, но скорей всего все это вместе, плюс подсознательное нежелание Бени возвращаться в реальность. Но всему наступает конце. Даже самому сладкому сну...
Открыв глаза и поморгав несколько раз, пытаясь избавиться от колющей в глаза чистоты больничного потолка, Бенедик непонимающе обвел комнату медленным взглядом. Белый цвет давил на него ничуть не меньше, чем сидящий на стуле у кровати верзила. Неприятное чувство засосало в подложечной, а вцепившиеся в простыни руки покрылись липкой испариной, пока Бени продолжал осматриваться, медленно переводя взгляд с окружающего его пространства на себя. Сперва он увидел тонкое больничное одеяло, лежащее поверх его ног, затем свои руки, начавшие мелко дрожать, со следами от инъекций на локтевых сгибах, а затем он увидел свое собственное бледное, осунувшееся лицо в отражение зеркала на стене. Отражение исказило рот, готовясь закричать, а Бенедик опустил взгляд ниже, на свою грудь, обтянутую больничной робой. Больничная. Роба. Истошный, оглушающий вопль забился о стены одноместной палаты перепуганными птицами, вырывающимися из разинутого рта Бени, мечущегося по узкой больничной койке, пытаясь с нее слезть, при этом будучи не в силах совладать с собственным телом. Он весь дрожал, его пальцы до полукруглых отметин впились в виски, лицо исказилось от ужаса, а в широко распахнутых глазах плескалась паника. Они его загребли! Эти гребанные эскулапа поймали его! Они больше никогда его не выпустят! Салазар, он сойдет здесь с ума! Если еще не сошел...
-Выпусти меня! Раздери тебя дракон, ублюдок, ты не имеешь права меня здесь держать! - разница в габаритах не смущала и не пугала Гампа. Чем выше противник, тем ему больнее падать. Вот только вместо громилы, на пол упал сам Бенедик. - Не трогай меня! - с силой ударив по протянутой - санитаром? Медбратом? - руке, Бени поднялся на ноги, ухватившись одеревеневшими пальцами за спинку стула, на котором лежала его одежда. Гампа колотило. Он шумно и отрывисто дышал, и воздух вырывался из его рта с легким хрипящим свистом. Бенедик узнал этого верзилу. Это он пытался успокоить его в палате матери. Значит, все действительно дерьмовее некуда. Это отделение для умалишенных, и за одной из этих выбеленных стен его мать, рыдая, зовет своего умершего мужа. - Я... - первой относительно трезвой и спокойной мыслью было вытребовать себе сову, если его не отпустят, и отправить письмо Барроу, но Бени тут же отмел эту идею, представив как Кита на поле настигает сердечный приступ, когда тот, прочтет, что он в Мунго, а следом за этом инсульт, как только Барроу узнает: в каком именно отделении. - Я хочу уйти. - схватив аккуратно уложенную стопку своих вещей, Бени прижал ее к груди, комкая и словно пытаясь прикрыться своим нелепым шерстяным костюмом.

Отредактировано Benedick Gamp (2018-02-25 09:08:28)

Надо было успокоиться. Взять себе в руки, медленно вдохнуть, выдохнуть и... Какой нахуй успокоиться? Подавившись собственными безуспешными попытками успокоиться, Бенедик недоуменно перевел взгляд с пола, который он усиленно гипнотизировал, пытаясь вернуть себе душевное равновесие, на громилу, который вместо со стулом перекочевал к единственной двери, отрезая тем самым путь к бегству. Отступлению. Капитуляции. Недовольно поджав губы и насупившись, Гамп покрепче прижал к груди свою одежду. Его еще немного пошатывало, в ушах пока не стих звон от его собственного крика, а в горле знатно першило и саднило. Ужасно хотелось пить. Облизав губы и смочив разодранное воплями горло вязкой слюной, Бени с нескрываемым вызовом посмотрел на медицинского работника. Вызовы Бенедик предпочитал кидать со своего места, пока не предпринимая никаких решительных действий. Колени да и локти еще ощутимо пощипывало болью после недавнего падения с койки.
-Да уж не в замке королевы, и флобберу ясно. - презрительно скривив губы, усмехнулся Гамп, пытаясь скрыть облегчение. Не тот этаж. Отравление ядами и зельями. Ха! Это, все кардинально меняет и значительно облегчает дело, если только этот дылда не является сущим праведником и не вызвал хит-визардов перед тем, как приниматься за спасательные мероприятия. Но судя по тому, что его не торопились выводить из палаты под белы рученьки, или шпала еще не успел этого сделать, или хит-визарды решили, что мелкий обкуренный засранец может немного понежиться на казенных простынях. Бенедика больше устроил бы первый вариант. - Целитель? - верилось в это с трудом. Габариты парня не особо вписывались в представления Гампа о врачах. Ему бы играть в квиддич, стоять на воротах, а не пилюлю раскладывать и пипетками дирижировать. Да и на лицо не хватало десятка-другого лет, чтобы гордо именовать себя "целителем" и не выпускать ничем не больных - разве кроме легкой степени тугодумия и несдержанности - граждан из палаты. В истории Бени не очень-то разбирался, но и ему было известно, что принудительно лечении запретили лет триста, а то и все пятьсот назад.
-Мне плевать кто ты и как тебя зовут, - отцепившись было от спинки стула, Гамп тут же ухватился за нее снова, почувствовав предательскую дрожь в ногах. Гадство!  - У тебя нет никаких оснований меня здесь удерживать без моего желания. А. Я. Не. Хочу! - делая акцент на каждом слове, Бенедик сжимал и разжимал пальцы на спинке стула. Он терпеть не мог, когда его в чем бы то ни было ограничивали. Особенно в его свободе. - Да ты знаешь кто я?! - лучше бы ему, конечно, было этого не знать, а то одними хит-визардами дело бы не ограничилось. - Не существует, блять, такого ветра, который свалил бы меня с ног! - ветра такого, быть может, и не существовало, а вот пол в палате вполне себе справлялся с этой задачей, доказав это в очередной раз, когда в попытке устрашающе наступить на преграждающую путь двухметровую верзилину, Гамп запнулся о ножку стула. Кругом одни предатели! Упоминание хит-визардов несколько притормозило собравшего идти - ну или ползти на карачках - на таран Бенедика, но, к несчастью для Рейна, возымело обратный ожидаемому эффект. Если он их не вызвал сразу, то не вызовет и дальше. Знал Гамп этот тип людей. Это те самые родители, которые сперва пугают своих детей, что отдадут их незнакомому дядьке или той тетке с отвратительной бородавкой на носу, а затем вприпрыжку несутся закрывать чад своими спинами от этих самых незнакомых дядь и теток с огромными бородавками на носах.
-Не указывай мне, что делать. Не дорос еще. - последние несколько выкриков окончательно сорвали Бенедику голос, и теперь он мог разве что обиженно сопеть и хрипеть, то и дело почесывая шею, чтобы унять першение в горле. Садиться на кровать Гамп не собирался. Он был уверен, что стоит ему только опустить свою пятую точку на больничные нары и все... Пиши пропало. Этот шпала накинется на него и привяжет простыней, чтобы он не мог шевельнуться. Извращенец какой-то. Бенедик просмотрел достаточное количество маггловских фильмов ужасов про больницы, чтобы быть готовым к любому садистскому нападению или подлому выпаду со стороны медиков. Его не проведешь. - Для нас двоих будет лучше, если ты оттащишь свою задницу от этой двери и дашь мне уйти. - злость и раздражение красными пятнами проступили на скулах и лбу Бени. Гнев кусал его за пальцы, а злые слова и ругательства обжигали губы, готовясь сорваться с языка в любую минуту. - Захлопнись. Мне уже давно не пять лет. Свою порцию нравоучений и нотаций я получил, когда ты под столом ползал и простыни мочил. - да кто этот парень вообще такой, чтобы приказывать ему, раздавать советы и поучать? Какого хера, он вообще себе позволяет?! Нацепил белый халат, и думает, что теперь все должны плясать под его дудку? Лежать на кровати и пускать пузыри, пока мозги от лекарств превращаются в драконий навоз? Ну уж нет! С Бенедиком Уолденом Гампом такие штуки не сработают. Пусть даже не надеется, чистенький ублюдок. Бенедик Гамп играет по правилам исключительно Бенедика Гампа. Бросив одежду неопрятным комом обратно на стул, Бени вытащил из клубка вещей шерстяной пиджак, нацепив его поверх больничной рубахи, собственную рубашку он повязал вокруг своего пояса, а штаны перекинул через руку. Переодеваться под этим скальпирующим взглядом голубых глаз Бенедик был не намерен. Азиаты, мать их.
-Отойди. - встав на против стула, на котором расселялся Риг, Гамп пнул стул по ножке. - Тебе нихуя делать что ли не надо? Поднимай зад и иди спасай чью-нибудь жизнь, пока я... - Бени ударил себя по бедру, тут же вспоминая, что на нем больничные штаны, - говорю с тобой по нормальному... - растерянно закончив фразу, Гамп принялся обшаривать карманы своих шерстяных брюк, затем пиджака и даже рубашки, но волшебной палочки нигде не было. Ублюдок. - Где она?! - подняв взгляд на Рейна, Бенедик вытянул вперед свою праву руку. - Верни мне ее сейчас же! - для полноты картины не хватало только комично топнуть ногой, но Гамп сдержался. Вместо этого он вцепился белыми от напряжения пальцами в накрахмаленную форму на груди Рига. Наверняка, на этого дылду впервые кто-то смотрел сверху-вниз. - Отдай моя палочку, сука.

Отредактировано Benedick Gamp (2018-02-25 13:49:13)

Эмоциональное состояние Бенедика менялось со скоростью бешенного снитча. На смену недавнему страху и панике пришла злость, которая теперь теснилась с раздражением и бешенством, вставшими поперек горла горьким комом, который Гампу не удавалось проглотить.  Вся эта ситуация уже порядком начинала бесить и выводить из себя. Какие бы цели изначально не преследовал этот узкоглазый верзила, сейчас, по мнению Бени, он откровенно злоупотреблял полномочиями в каких-то своих ебически непонятных целях. Гамп на своем жизненном пути встречал немало праведников и самопровозглашенных миссионеров, которые бились за чужие души, спасая их от гиены огненной, при этом не особо интересуясь мнением этих самых душ, но даже ни один из этих ретивых фанатиков и рядом не стоял с Ригом, который, походу, не гнушался сломать своему пациенту руку, если это поможет удержать его в палате еще на часок другой. Скривив губы от боли, Бенедик сдавленно, одновременно возмущенно и болезненно, выдохнул, когда Рейн зажал его нос между своих длинных и сильных пальцев. Нечестный прием. Когда в Лютном, изнывая от жары и безделья, мальчишки сцеплялись в воющий и орущий комок драки, отчетливее всех было слышно два выкрика, сплетенных из нескольких голосов: "сливку не делать!" и "по яйцам не бить!". Разумеется, порой все участники "сражения" игнорировали подобные просьбы, особенно если от них зависела победа, но бывало и такое, что "кодекс" соблюдался, и после драки никто не прикладывал к носу холодную банку имбирного пива и не пел матерные песенки фальцетом. Бенедик, если откровенно, не ожидал подобного низкого приема от человека в белом халате, и был сконфужен, оскорблен и вместе с этим унижен весьма незавидным положением своего носа между чужих пальцев.
-Отпусти меня! - возмущенно прогнусавив, Бени попробовал вырваться из рук Рига, а когда у него это не получилось, он попытался вцепиться зубами в его руку, но и тут одержал неудачу, набив рот отвратительным привкусом накрахмаленной ткани. - Салазар ебал твою мать, отвали от меня! - ругательства с гнусавым оттенком напоминали комические реплики героя из второсортной молодежной комедии, которому сценаристы забыли прописать характер, но зато щедро отвесили "забавных" фразочек, призванных веселить зрителей. Вот только самому герою всего этого безобразия было совсем не до смеха. Хоть вой, хоть плач. Гамп предпочел третий вариант. И раз Рейн не гнушался бить его по самолюбию в переносном смысле, то Бенедик, который никогда не был силен в метафорах и прочих иносказаниях, въехал коленом по самолюбию Рига в самом прямом смысле. - Сказал, блять, отвали. - ударив парня между ног и воспользовавшись секундным ослаблением контроля с его стороны, Бени, вырвавшись из рук Рейна, кинулся к двери. Обхватив дверную ручку взмокшими от волнения и напряжения пальцами, Бенедик, что есть сил, дернул дверь на себя. Имевшихся у него силенок явно не хватило для того, чтобы сломать замок или сдернуть дверь с петель. Какого хера?! Бени с силой толкнул дверь плечом, но результат оставался прежним. Заперто.
-Отдай ключи. - сцепив пальцы на спинке стула, который до этого преграждал путь к двери, Бенежик в упор посмотрел на целителя из-под сведенных к переносице бровей. - Когда я буду, как моя мать, тогда, пожалуйста, держи меня под замком в палате и любуйся тем, как я буду дуть пузыри из слюней и малеваться как последняя шкура Лютного. Я и слова тебе не скажу. - облизав губы, Гамп привалился спиной к стене, пытаясь удержаться в вертикальном положении. - Но пока, блять, мои мозги еще не превратились в кашу, открой эту гребанную дверь и верни мне мою палочку. - замолчав, чтобы перевести дыхание и набраться новой порции сил для очередного столкновения с верзилой, Бени прижался пульсирующим затылком к прохладной стене палаты. Он судорожно соображал, что ему делать дальше. Как убедить этого здоровяка, что хит-визарды ему ничего не сделают? Как выбраться из всего этого дерьма? И как не прибить Томми Палмера, который втюхал ему эту дичь вместо нормального товара?
-И что ты скажешь хит-визардам? - держась теперь за спинку стула двумя руками, Гамп слегка наклонился вперед. - Что я траванулся? - никогда, никогда больше он не будет иметь дел с этим ублюдочным Палмером, даже если он останется единственным поставщиком трав во всей Британии. - Так я здесь единственная жертва! - ударив себя кулаком в грудь, Бенедик пошатнулся, тут же вновь стискивая деревянную спинку стула пальцами. - Мне вообще-то врач выписал курение успокоительных трав. А я, дурак, решил сэкономить и купил их не в аптеке, а на каком-то прилавке в переулке. Кто ж, блять, знал, что там продаются не травы, а какое-то гиппогрифово дерьмо с одуванчиками? - для того, чтобы искусно и правдоподобно врать нужно следовать всего одному единственному правило - верить в собственную ложь настолько, чтобы самому считать ее правдой. А в обманывание себя Бенедику Гампу не было равных. Он и сейчас свято верил в то, что он тут единственная жертва обстоятельств, против которой ополчился весь мир в лице вот этого вот верзилы с садистко-извращенными замашками. Так что выпаливая вся эту наглую ложь в лицо Рейна, Бени делал это с абсолютно честной мордой, выражающей наивысшую степень обиды и разочарования во всем целительском роде.
-Ты - целитель или, - Бени хотел сказать "кусок говна на палочке", но вовремя одумался, - надсмотрщик в Азкабане? Какие это, блять, благородные и врачебные цели, предписывают делать "залетным пациентам" больно? - Бенедик демонстративно шмыгнул покрасневшим носом. - И, уж извините, что я не могу быть милым и ласковым со своей дурой-матерью, которая мечтает меня трахнуть, и с медицинском персоналом, который сует свой длинный азиатский нос туда, куда не следует. - в попытке выгородить себя Гамп сболтнул лишнего, но слово - не снитч. Вылетит - уже не поймаешь. - И я, блять, не приставлял палочку к виску. У меня просто чесалось ухо! Ухо, блять, чесалось! Или что? Я уже не могу почесать своей собственной волшебной палочкой свое собственное ухо? Где это, раздери меня дракон, вообще прописано? В каком, нахуй, сборнике правил?

Бенедик старался не слушаться Рейна. Разве он может сказать что-то такого, чего он не знает сам? Или что ему не говорили другие белые воротнички с лоснящимися от улыбок и напускного добродушия лицами. Гамп прекрасно знал каждую фразу наперед. Ему все это говорили отнюдь не первый раз, и если по началу все эти высокопарные речи еще вызывали какой-то отклик в душе Бени, то с тех пор утекло уже много воды. Первой пыталась ему разжевать прописные истины миссис Сокер, когда он сидел на ее цветастом диванчике в гостиной и ломал до сахарной крошки ломкие вафельные трубочки, которые пожилая леди выставляла на кружевную салфетку, покрывающую стол, каждый раз, когда Бенедик приходил к ней в гости. Сев напротив него в старое кресло с высокой и жесткой спинкой, обтянутой со временем побледневшей кожей, Докота Сокер размешивая в чашке с чаем сахар, методично и спокойно пытался объяснить Бенедику его эмоции. Она увещевала, что он не злится, а просто расстроен, хотя Бени казалось, что от переполняющей его злости он готов сжечь половину Лютного, а вторую затопить. Миссис Сокер утверждала, что ему не стоит винить мать в том, что она больна, хотя Гамп прекрасно знал, что болезнь сразила его мать не в одну секунду - она пожирала ее на протяжении многих лет, обгладывала ее душу, пока от той совсем ничего не осталось. Старуха, положив свою морщинистую руку поверх его, говорили, что ему нужно верить и знать, что Мэделин делает все, что в ее силах, чтобы поправиться, хотя Бени-то прекрасно знал, что в мире нет другого такого тупого, ленивого и беспомощного существа, как его мать, Мэделин Гамп. Миссис Сокер со сто процентной уверенностью говорила, что ему следует простить свою мать и навещать ее хотя бы раз в месяц, иначе, когда ее не станет, он будет очень сожалеть об этом, хотя Бенедик знал, что не проронит ни единой слезы, когда его мать наконец-то сдохнет. Он желал ей смерти. Не столько потому, что ненавидел ее и мечтал скинуть со своей шеи, сколько потому, что понимал, что смерть - это ее единственный шанс воссоединиться с Уолденом Макнейром.
Сжимая и разжимая пальцы на спинке стула, Бени задавался вопросом: может этому парню доплачивают за миссионерскую работу? Или ему пообещали какие-то несусветные богатства, если он наставит хотя бы одну единственную душу на праведный путь понимания и прощения? Вот только Бенедик не собирался никого прощать. И этот напыщенный индюк под два метра ростом не заставит его испытать и толики угрызения совести по отношению к матери и тем словам, что он выкрикнул в ее омерзительно жирное и перепачканное косметикой лицо. Она действительно была виновата. Если бы то письмо пришло немного позже. Если бы он прочел его после матча. Если бы сова затерялась. Если бы тот рейвенкловец попридержал язык и подумал своей тупой башкой прежде, чем разинуть пасть. То все могло бы сложиться совершенно иначе, и детская мечта не осталось бы просто мечтой, до которой не получалось дотянуться, сколько ни вытягивайся на мысках и не напрягай мышцы спины. Мэделин не просто отняла у него шанс на светлое и счастливое будущее. Плевать! Он и сам был виноват в этом ничуть не меньше ее. Но ее не было с ним рядом, когда это самое будущее разбивалось на миллиард осколков, которые невозможно было склеить. И за это Бенедик не мог ее простить. Он просто был не способен извинить мать за ее равнодушие... Все эти мозгоправские беседы, "дельные советы", разборы его души как какого-то пазла по кусочкам - все это откровенно бесило и выводило из себя, но Бени был слишком измотанным и уставшим, чтобы выдать очередную вспышку злости. Все почему-то считали, что знают: что он чувствует, о чем думает - и щедро раздавали советы о том, что ему следует чувствовать, как необходимо думать и что нужно бы сделать. И как им это только, блять, удается? Бени криво усмехнулся, расцепив пальцы левой руки и запустив растопыренную пятерню в свои и без того всклокоченные волосы. Неужели это так просто - решать за человека, даже ничего не знаю о нем и его жизни? Невероятно, блять. Интересно, для этого проходят какие-то курсы или с этим охуительным даром просто рождаются?
-А ты напоминаешь мне мудака, который лезет со своими советами, когда его об этом не просят. - обойдя стул, Бени уселся на него, подтянув правую ногу к груди и поставив ее на сидение. - Я за свой базар всегда отвечаю, и мне не надо, чтобы ты вставал в мое положение. Оставайся на своей месте, мистер Зануда, а я останусь на своем. Все, что мне от тебя надо это не часовой ебанный тренинг по контролю гнева, а чтобы ты открыл эту гребанную дверь и дал мне уйти подальше от этого места. Но видимо я так легко не отделаюсь, да? - откинувшись на спинку стула, Бенедик начал раскачиваться. Отголоски слов Рига еще неразборчиво жужжали в его голове роем пчел. - А ты стало быть знаешь, что мне полезно, а что нет? Ну-ну. - недовольно прицыкнув языком, Гамп покачал головой. Ему следовало меньше жалеть нервишки Кита. Если бы он отослал Барроу сову, то уже давно ехал бы с ним домой под монотонный бубнеж его очередной нотации на тему того, что он полный придурок и конченный идиот. Конченый... Кон-ченый... Бени усмехнулся, представляя как шутит на эту тему.
-Может ты уже наконец-то захлопнешься, а? Уши вянут от твоего мозгоебства. Видал я извращенцев, которые любят хуй в неположенный дырки совать, но чтобы так тащиться от засовывания своего мнения в чужой мозг... - Гамп даже присвистнул, поднимаясь со стула. - Ты ни хера не знаешь, но почему-то считаешь, что имеешь какое-то, сука, право говорить мне всю эту ересь. - встав напротив Рейна, Бенедик уперся руками в пояс, широко расставив ноги. Его еще немного пошатывало из стороны в сторону, как если бы он стоял на палубе корабля во время небольшой такой качки. - Желание убить свою мать - это не паранойя. Все через это проходят, - упав на кровать, Гамп скривил губы в подобие улыбки. - Просто каждый в свое время.
Затянув ноги на кровать и растянувшись поверх скомканное одеяла, Бенедик смотрел сквозь неплотно сомкнутые веки на белоснежный потолок. В детстве он мог лежать так часами, дожидаясь того момента, когда мама начнет его звать. Когда она начинала кричать, Бени еще сильнее зажмуривался и притворялся спящим, тогда Мэделин брала его на руки и относила в кровать. После того, как Уолден умер, она перестала так делать. Мэделин вообще больше не звала сына, а просто перешагивала через растянувшего на ковре мальчишку.

Отредактировано Benedick Gamp (2018-03-10 16:16:36)

Ох, уж эти доморощенные философы и диванные Демокриты, которые кайфуют и буквально получают физический оргазм, переливая воду из пустого в порожнее. Одно и тоже, одно и тоже бесчисленное и бессмысленное количество раз. Рин словно не слышал его или попросту не хотел слышать, продолжая свою тактику мозгоебства, правда, теперь уже более тактичную с добавлением всех этих наигранных и фальшивых "ты, конечно, можешь делать как хочешь, но..." или "я тебя ни в чем не убеждаю, но...". Гампа ничуть не интересовало мнение Рейна по поводу его отношения с матерью или употребления им травки, однако Рига это мало волновало. Он все говорил и говорил, выдвигая очередные теории и высказывая все новые домысли, не всегда ошибочные на все сто процентов, и Гампу казалось, что он не заткнется, пока не выскажет все, что думает. Так что Бени перестал сопротивляться, начав воспринимать голос верзилы как белый шум сломанного телевизора, который не удается выключить, или мерное тиканье часов на заднем фоне, когда изо всех сил пытаешься уснуть. Гамп не мог понять, если его жизнь - это его выбор, то какого хуя всякие там Рейны и Риги пытаются в нее вмешиваться своими нереально крутыми и полезными советами? Бенедик не просил себя спасать. Во-первых, он вообще-то не тонул и в помощи не нуждался. А, во-вторых, в его жизни уже есть один спасатель, и на этом штат был набран и добора не будет. Ему было не пять и даже не пятнадцать лет, и Бени прекрасно понимал: что такое хорошо и что такое плохо – без разжевывания элементарных истин со стороны. Ему было известно, что курить определенные травяные сборы, орать на мать, угрожать кому бы то ни было убийством - это плохо. Это было понятно любому человеку, даже если у него вместо мозга картофелина. Но этот чертов мир устроен несколько сложнее и, увы, не делится только на черное и белое. И так ли плохо заполнить свои легкие дурманом травы, если это поможет навестить мать, которая ждет тебя - ну пускай не совсем тебя - целую неделю? Очень ли плохо наорать на собственную мать, вместо того, чтоб ударить ее или задушить, настолько она кажется ненавистной, тупой и беспомощной? Плохо ли в запале кричать, что убьешь своего единственного кровного родственника, хотя знаешь, что никогда не сможешь поднять на это жалкое существо руку, не то, что наставить палочку. Риг ошибался. Бенедик не хотел, чтобы его мать перестала страдать. Повернувшись на бок и подложив руку под щеку, Бени посмотрел в окно. Сквозь плотную зелень настырно пробивалось солнце. Гамп мечтал о том, чтобы Мэделин страдала, мучилась каждый день, каждый час, каждую секунду своей жизни, хотя ни один миг ее мучений ни на толику не уменьшал живущую в его груди обиду. Он не был готов простить свою мать. А может быть попросту был не способен на это.
Риг говорил, что не собирается лезть в его мир, но тогда, позвольте, чем он занимался весь последний час?! Ненавязчиво так стоял на порожке его жизни? Нет. Он в наглую шарил своими длинными пальцами по книжным полкам сознания и мыслей Гампа, пытаясь привести их в порядок, хотя об этом его никто не просил. Лицемерная дрянь. Бенедик терпеть не мог таких людей. Гребанный мудак, пытающийся спрятаться в саване святого. Так не бывает. Сперва ты вливаешь в чужую голову дерьмо, а потом с милым личиком говоришь, что твоя жизнь - это твоя жизнь, а я тут просто с краешка постою. Паскуда. Лживая, пропитанная фальшью паскуда. Бени прикусил губу. Он хотел уже уйти из этого места, а, значит, надо было молчать и играть по правилам Рейна, если не вышло выиграть по своим. Гамп не верил в доброту ради доброты. Люди - полулюди, волшебные твари - никогда и ничего не делают просто так. Всегда есть какой-то смысл и желание выгоды, и поэтому Бени было проще общаться с теми, кто не скрывал своих крамольных мыслишек и желаний. А все эти святоши, пробивающими нимбами потолки... Гамп их сторонился. Никогда не знаешь: какая черная мысль руководит светлой и невинной головушкой. Шумно выдохнув, Бенедик подпрыгнул, переворачиваясь на спину, и снова принимаясь сверлить потолок взглядом. Риг наконец-то успокоился и заткнул свой фонтан. Спасибо большое. А то еще несколько минут подобных тирад, и из ушей Бени непременно пошла бы кровь. Тогда бы ему точно не помещала медицинская помощь.
-Что бля? - оказывается их еще и заперли. Девчушке, напоминающей помесь гоблина и хорька, невероятно повезло, что она успела убежать до того, как смысл ее вопроса дошел до сознания Бенедика, резко поднявшегося с постели, когда щелкнул замок отпирающейся двери. Сейчас он был похож на недопеска - уже не щенок, но еще и не пес - который, заслышав заветный звук, воспринял его как сигнал к прогулке. - Во дворе. Не горю желанием находиться здесь ни минутой дольше. - не дожидаясь, когда Рейн выйдет из палаты, Бени повернулся к нему спиной, начав раздеваться. Проскользнувшие сквозь неплотно сомкнутые веки штор солнечные лучи, огладив сперва плечи Гампа, скользнули по его спине, испещренной старыми шрамами. Часть из них была плоской, другие же выступали над поверхностью кожи Бени келоидными хребтами. Надев рубашку и быстро застегнув пуговицы через одну, Бенедик чуть ли не выпрыгнул из легких больничных штанов в свои тяжелые шерстяные брюки. Шерсть неприятно колола голую задницу. На улице стояла такая жара, что Бени, подумав, отказался от трусов, чтобы его дружок окончательно не спарился в штанах единственного имеющегося у него костюма. Одевшись и наспех причесав торчащие во все стороны волосы рукой, Бени вылетел из палаты. Не прошло и пяти минут, как Гамп уже стоял во дворе перед больницей, у того самого дерева, почву которого он щедро удобрил своей блевотиной, нетерпеливо поглядывая на входную дверь Мунго в ожидании Рейна